Часть 4 Плен и побег (229 КАП)

Тип статьи:
Публикация

Из интервью Н. Чобану


Наверное, месяца два мы там, простояли (Прим. ред. 40pabr.ru: в районе Волчанска см. часть 3 Воспоминаний), а потом нас опять двинули на фронт, и почти сразу я попал в плен.

Расскажите, пожалуйста, об этом.

Где-то в начале сентября мы развернулись на реке Орелька, кажется, это было где-то в Полтавской области. Приехали, расположились, и даже успели произвести пристрелку. А надо еще сказать, что в это время меня уже назначили начальником штаба дивизиона. И помню, как мы обрадовались, когда узнали, что перед нами стоит «шахтерская» дивизия, один из батальонов которой мы и должны были поддерживать огнем. Ведь мы знали, что шахтеры — это железные, мужественные и по-настоящему преданные и надежные люди, поэтому лично я был абсолютно спокоен.

Мы переночевали, и утром пошли на НП. Нас было шестеро: два разведчика, два радиста, и я с моим помошником по разведке. У нас на пути располагалось поле спелого подсолнечника, а так как мы знали, что до НП еще где-то километр, поэтому шли абсолютно спокойно.

И тут буквально метрах в пяти от нас выскочили трое немцев: «Хенде Хох!» А мы к тому же увидели, что еще где-то пятеро немцев лежат рядом, и все наставили на нас автоматы… Конечно, от такой неожиданности мы буквально опешили. Они к нам сразу подскочили, отобрали у нас оружие. Но мы то с лейтенантом шли налегке, поэтому несколько оторвались от радистов и разведчиков. А те как увидели такое дело, сразу бросились назад. Немцы по ним вроде даже стреляли, но ни в кого не попали.

Вот так получилось, что мы вдвоем попали в плен… Повели они нас к себе. И причем, что самое удивительное, без проблем перешли через нашу линию обороны… Но надо признать, что нас не били, просто приказали поднять руки за голову, и даже особо не обыскивали, но планшетку, конечно, отобрали… И вот пока они нас вели в свой штаб, то у меня от переживаний на губах даже выскочила простуда…

Привели нас в какой-то штаб, но как мы поняли, у них быстро развивалось наступление, и им было явно не до нас. Видимо поэтому нас допросили очень бегло и поверхностно, и только сказали: «Мы ваш полк хорошо знаем», и даже сами назвали нам имена наших командиров…

А переводчиком на допросе был какой-то местный еврей. И можно сказать, что он меня тогда просто спас, потому что когда у меня нашли кандидатскую карточку, то он им сказал, что это мой «аусвайс» и мне ее тут же вернули… Немцы увидели карту, которую отобрали у меня, и спрашивают: «А где точно находятся ваши огневые позиции?» Я то, конечно, знал, но сказал им, что мне их только должны сообщить, а пока я и сам не знаю. На этом допрос закончился, и нас двоих сразу посадили в какую-то конюшню. И вот там мы решили зарыть свои документы, но я догадался оставить при себе мое удостоверение личности. Взаперти нас продержали три дня, за все это время ничего не давали поесть, и только в третий день дали кусок хлеба.

А потом нас добавили в большую колонну пленных, которую погнали на станцию, погрузили в эшелон, и вроде бы должны были отправить в Краснодон. Но нас привезли на какие-то большие склады «Госмлына» (государственный мельничный комбинат — прим.Н.Ч.) Склады занимали большую территорию, но и пленных было очень много, по моим прикидкам тысячи три, правда, нас, командиров, держали от солдат отдельно, и отсева евреев и коммунистов при мне не было.

И вот как раз там я встретил командира того «шахтерского» батальона, который стоял впереди нас, и спросил его: «Ну, как же так получилось? Почему ты не позвонил?» — «Да какой хрен там звонить, если весь батальон добровольно перешел к немцам...» Оказалось, что этот батальон, действительно, хоть и был «шахтерским», но в шахтеры эти люди пошли из семей репрессированных и раскулаченных… Вот тебе и «шахтерский» батальон… Но я его спросил: «А ты то сам как здесь оказался?» — «А что мне оставалось делать? Ведь меня бы наши сразу за это и расстреляли бы… А так может я живым останусь...» Оказывается, и вот так люди в плен тоже попадали…

Пару недель нас там продержали, причем, мы даже не работали, а просто сидели взаперти. Нас даже не строили, не проверяли и даже не считали. А все солдаты находились прямо под открытым небом, и что там у них творилось, я не знаю.

А кормили нас как… Какая-то похлебка из мяса убитых лошадей — настоящая тухлятина… Она так воняла, что ее не то что кушать, а и просто при виде нее сразу на рвоту тянуло…

А я уже понимал, что нужно как можно быстрее бежать, даже начал об этом говорить вслух, но один человек дал мне правильный совет: «Ты если хочешь бежать, то потихоньку, а то мало ли кто среди нас тут сидит...» Один летчик попытался бежать, но его поймали, и поставили к стенке с поднятыми руками. И только он пытался руки опустить, как его часовой тут же бил палкой…

Но главное, чем немцы удерживали людей — пустили слух, что вот-вот начнут отпускать людей из западных областей Украины: Львовской, Черновицкой, Ровенской. Даже какие-то списки якобы начали составлять, поэтому пленные вели себя спокойно и ждали скорого освобождения, но никого, конечно, не отпустили…

А потом нас отправили пешком в лагерь, который находился в Умани. До него нужно было идти дня три, поэтому нам даже выдали по булке хлеба каждому. Но вот когда пошли колонной, то уже тут мы своих бывших солдат боялись больше чем немцев… Многие из них открыто говорили: «Ааа, коммуняки краснопузые! Вот мы вас теперь всех передушим...» И только представьте себе, всю нашу колонну, а было нас тысячи три, вели всего шестеро конвоиров… Причем, они шли такие расслабленные, карабины за спиной, и только один из них с автоматом ехал на лошади… Долго ли было с ними справиться, если бы все, как мы, случайно попали в плен?..

Но некоторые решались бежать. Например, проходили через какое-то село, и кто был в гражданском потихоньку начали разбегаться… Я видел, как один из пленных прямо подскочил к женщинам у колодца, подхватил у них ведро, вроде как он местный… Но мы так сделать не могли, потому что были в форме, и нас могли сразу отличить.

Ближе к вечеру подошли в чистом поле к огромному сараю, насколько я понял, это был полевой стан. И там я сказал тому самому своему помошнику по разведке, с которым мы все время держались вместе: «Давай быстрее займем места возле ворот, а то если этой ночью не сбежим, то все, из Уманского лагеря мы уже точно не вырвемся...»

Уже наступила ночь, дождик усилился, но мы спать не ложились, решили выждать еще какое-то время, и вдруг из ворот в темноту юркнул один пленный. Мы послушали, но ни выстрелов, ни криков, ничего. Думаем, ну, значит, и нам пора… Решили, что я пойду первым, а потом уже он. Договорились, в каком направлении побежим, и где встретимся. Но когда я туда добежал, то за мной прибежал не мой помошник, а совсем другой старший лейтенант. И вот всю жизнь меня мучает вопрос, куда же делся лейтенант… То ли он в самый последний момент побоялся выйти, то ли что-то еще… А может и сам решил остаться, потому что рассуждал как тот командир батальона… Кто его знает? Но какое-то время мы его все-таки ждали и только потом пошли вдвоем. Как оказалось, этот старший лейтенант был начальником связи какого-то полка.

Шли всю ночь, а утром нарвались на группу крестьянок, которые в поле собирали свеклу. И когда перебегали дорогу, то одна из них нас заметила, прекратила работу, и стала смотреть в нашу сторону. А мы, конечно, волновались, есть ли там немцы или нет. Присели в кустах, выждали, но немцев вроде не было, и тогда мы решились к ним подойти. — «Немцы есть?» — «Нет». — «Мы красноармейцы, сбежали из плена, пробираемся к своим, но нам нужна гражданская одежда». И одна женщина согласилась дать нам одежду. Привела нас в свой домик, который стоял у самого железнодорожного разъезда. Кое-как помылись, переоделись, на печке обогрелись. Она дала нам пиджаки, штаны, рубашки, но сапоги остались свои. Кстати, немцы если видели на пленных хорошие сапоги, то тут же их отбирали. А у меня тогда как раз были настолько удачные сапоги, что я их всю жизнь вспоминаю, потому что, сколько я в них не ходил, они никогда не промокали. Поэтому я их всегда заляпывал грязью, чтобы они похуже выглядели. А потом даже веревочкой перевязал, как будто подошва рваная.

Сели поесть, и вначале думали, что столько всего сможем съесть, а съели всего по чуть-чуть и все, не можем больше. И животы уже полные и распирает нас… Побыли у этой женщины сутки и пошли дальше.

Ни часов, ни компаса у нас, конечно, не было, мы знали только общее направление и шли прямо по дорогам днем. Просто немцы наступали где-то в другой стороне и за все время мы их почти и не видели. Правда, и никакого оружия мы там не могли найти, потому что сильных боев там не было. И только в одном селе случайно нарвались на немцев. Рано утром зашли в какое-то село, а там оказались немцы, но они на нас даже не обратили внимания. Мы были в гражданской одежде, совсем молодые, грязные, а у них еще как раз и завтрак был, и они с котелками бегали на кухню.

А вот вас люди тогда с охотой кормили?

Что меня всегда удивляло, что те люди, которые и сами бедно жили, всегда, чем могли, делились. А как-то зашли в один богатый дом, так прежде чем покормить хозяин заставил нас что-то молоть на ручных жерновах, гречку что ли. А у нас же и сил-то ведь не было их крутить… Но кое-как накрутили, поели немножко, и он нас спрашивает: «Вы кто такие?» — «Студенты, нас послали копать окопы». Но было заметно, что он нам не поверил и все так подозрительно на нас смотрел. И нам в чем повезло. Видно он был большой любитель музыки, потому что на стене у него висели и гитара, и балалайка, и мандолина. А я еще в училище учился играть на домре, а это почти одно и то же, что и мандолина. Я начал на ней играть «Светит месяц», а связист, оказывается, неплохо играл на гитаре, и он мне подыграл. И вот только после этого хозяин растаял: «Вот теперь я вижу, что вы студенты». Что самое обидное, я раньше все помнил, и фамилию этого старшего лейтенанта, и названия сел, через которые мы проходили, ведь сколько подробнейших объяснений в особом отделе я потом написал… Но сейчас уже все забыл.

А в одном из следующих сел к нам присоединились еще трое: один цыган, причем, он был прямо в гимнастерке. И хотя кубиков у него не было, но по следам от них можно было понять, что он младший лейтенант, и с ним еще двое. А этот цыган, оказывается, умел гадать на картах, вернее делал вид, что умеет. Но он так складно и сладко «заливал», что его слава буквально летела впереди нас. Мы только успевали войти в село, а там уже люди знали, что пришел такой цыган-гадальщик, который говорит всю правду и все сбывается…

С ним, конечно, было и интересно, и сытно, потому что в то время все люди хотели знать, что с их близкими, ведь никаких новостей не было, ни писем, ни радио, совсем ничего. Так он людям как говорил: «Всю правду тебе расскажу, но только принеси нам фунт сала...», или молока. «Но только чтобы полную крынку, и смотри, чтобы ни одну каплю по дороге не пролила, а то правды не будет». И хорошо так «заливал», потому что все его благодарили.

Как-то пришли в один дом и потом увидели, что во двор заехал на бричке какой-то мужик. И хозяева только и успели нам сказать, что это бывший кулак, который был репрессирован, а сейчас назначен немцами местным старостой. Тут он входит и говорит: «Давай, цыган, погадай и мне». Но тот замялся: «Да я не гадаю». — «Давай, давай, не стесняйся, говори всю правду». Тогда цыган раскинул карты и начал говорить: «Вот вижу, что у вас был хороший, богатый дом. Но потом случился какой-то сильный удар и длинная дорога. Вижу казенный дом и большую печаль на вашем сердце...» И так все это складно «заливал», а ведь у него была всего одна подсказка, что тот был раскулаченный.

Тот послушал и говорит: «Все, правда, твоя, цыган. Давай дальше». А тот опять заливает: «Вот сейчас у вас собственный интерес Я вижу, что вами интересуется бубновый король… Но у вас опять будет собственное дело, успех, вы снова будете богатым...» В общем, после таких сладких речей тот растрогался и пообещал прислать бутылку самогона, но цыган начал отнекиваться. И как раз из того села, мы со связистом от греха подальше побыстрее ушли, а они втроем остались.

В общем, наверное, через две или три недели таких приключений мы вышли к своим, и нам повезло еще в чем, что сплошной линии обороны где мы выходили не было. Правда, командир взвода в пехоте, на участке которого мы перешли линию фронта начал на нас орать: «Предатели! Надо вас расстрелять...» Но потом нас направили в фильтровочный лагерь. Причем, мы туда поехали сами, без всякого конвоя. Приехали, зарегистрировались, и нам помогло то, что из окружения я смог вынести и предъявить свое удостоверение личности. И особенно мне повезло, что меня хорошо знали артиллеристы из штаба округа, ведь я был командиром единственной батареи «одногодичников».

Всего в этом лагере проверку проходило около двухсот человек. Но нас всех расселили по домам и мы ходили туда только когда нас вызывали, поэтому между собой почти и не общались. И никаких страстей, как это сейчас показывают в кино, там не было. На допросах не били и не давили сильно, просто расспрашивали. Правда, нужно сказать, что и немцы меня в плену не били. Только однажды, когда мы садились в вагоны, то немец вдруг как шарахнул мне палкой по ногам…

Думаю, что в этом фильтровочном лагере я пробыл около месяца. Все писал эти объяснения, да еще сколько… При каких обстоятельствах, как, что, с кем…

Но вот вы думали, что вас могут расстрелять?

Нет, таких плохих мыслей у меня даже и не возникало. В фильтровочном лагере у меня была твердая уверенность, что люди во всем разберутся. Конечно, я прекрасно понимал то, что плен — это определенное пятно на моей карьере, которое повлечет ко мне некое негативное отношение, но я не думал, что меня могут за это расстрелять, в это мне как-то совсем не верилось. Но все-таки нужно учитывать, что это были самые первые месяцы войны, и такой строгости как потом еще не было. Да и фильтровочным лагерем это можно было назвать с большой натяжкой, скорее неким сборным пунктом. Так что какой-то безнадежности или серьезного опасения за свою жизнь у меня, да и у других не было, и мы знали, что вот-вот получим назначение на фронт.

Источники информации, использованные при подготовке материала приведены в разделе Источники

RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!